redka_1979

Хьюго родился слабым, и мама решила назвать его старинным рыцарским именем, чтобы он вырос сильным. Мальчик все равно рос слабым, любил мармелад, маленькие машинки, картинки в книжках. Не любил котлеты, плавать, разговаривать, но в целом пока эти предпочтения не вызывали осуждения со стороны социума, и Хьюго оставался самим собой без лишних усилий в плане саморазвития.

Однажды Офелия, его соседка (которую мама назвала красивым именем, но девочка все равно росла некрасивой) сидела во дворе на лавочке, и выбирала, на кого больше похоже облако - на слона или на несуществуюшего слона.
Хьюго как раз направлялся домой, потому что через 15 минут стемнеет. Так сказала ему мама в окошке, а кто сказал маме, что через 15 минут стемнеет, это еще вопрос, но не для Хьюго. Раз мама сказала - значит, стемнеет точно.

Офелия, которая была некрасивой, с белесыми глазками, круглым животиком и короткими сильными ножками, отвлеклась от облака, чтобы сказать Хьюго "Привет". Ей не хотелось здороваться с мальчиком и отвлекаться от несуществующего слона. Но если у тебя такое красивое имя, иногда начинаешь вести себя как красивая девочка, то есть радовать окружающих своим присутствием.

Хьюго, который торопился домой, пока не стемнеет, и не хотел тратить даже чуть-чуть времени на разговор с некрасивой девочкой, тем не менее решил ответить. Взять, так сказать, копье, опустить забрало, пришпорить белого коня, и ринуться на закованного в латы неизвестного противника.

Привет, ответил Хьюго, что делаешь, отважно спросил он.
Ничего, сижу, смотрю на облако. Жду маму, она пошла за братом в садик.
(На самом деле дети разговаривают не так, но пока выучишь буквы, научишься читать, потом писать, потом прочитаешь много книжек про детей, написанных взрослыми, потом читаешь только взрослые книжки, где дети редко что-то говорят...В результате этого всего сложно представить, о чем могут говорить маленькие мальчик и девочка во дворе перед тем, как стемнеет).

А я тебя видел, ты живешь в том подъезде. Как тебя зовут? коня уже было не остановить, и сейчас копье противника ударит с тупым звоном прямо в железного Хьюго, в грудь, или еще хуже - в голову.
Офелия, а тебя? сказала Офелия, которая во время разговора ничего такого страшного не думала, а чувствовала нечто приятное, как-будто она стала своей мамой, надела узкую черную юбку, стоит перед зеркалом, красит губы и плачет. И от того, что глаза размазались, мама еще красивее.

Хьюго, ответил Хьюго.
Как? переспросила Офелия, и тут стемнело. Стемнело не так, как обычно, а по другому. Сначала закачались от ветра деревья, и понеслась по дороге пыльная буря. Листья все вывернулись на серебристую изнанку, пытаясь оторваться от ветвей и улететь прочь от всеобщего ужаса. Облако - слон растворилось в серой массе остального неба, и в тот же миг черный шар стал медленно пожирать белое беззащитное солнце.

Мама Хьюго с размазанными глазами смотрела в окошко. Она хотела бежать за Хьюго, взять его за маленькую теплую ладонь и спрятать навсегда от ветра и черного шара, но не могла пошевелиться. Ей хотелось досмотреть это затмение, и более того, ей нравилось, как луна пожирает солнце, как будто это её, маму Хьюго, пожирал кто-то большой, взрослый и волнующе отрицательный. И в самую темную минуту маме Хьюго стало так хорошо и спокойно, что она забыла о маленьком сыне на улице.

Хьюго тем временем сидел на лавочке рядом с Офелией. Девочка была сильно напугана и черным шаром, и долгим отсутствием мамы с младшим братом, и тихонько хныкала. Ей вдруг показалось, что до черного шара все было неправда, несуществующий слон, а теперь она увидела настоящего слона, некрасивого и страшного. И она сама, Офелия, некрасивая, и никогда не станет другой, как мама, в узкой юбке, с размазанными глазами.

А Хьюго тем временем держал маленькую Офелию за руку. Он впервые одержал победу, он оказался сильнее противника, оставшись прежним Хьюго. И в самую темную минуту, когда мама Хьюго забыла о своем сыне, а Офелия заплакала уже в голос, Хьюго обнял девочку, прижал её голову к своей груди, и улыбнулся во мраке.

нашла свой рассказ почему то здесь, ну и ладно, а то думала -- безвозвратно!

Владимир Андреевич проснулся раньше будильника, без особого настроения, ну то есть без определенного хорошо или плохо. Сегодня будет такой же день, как вчера, а послезавтра не станет интереснее позавчера, перефразируем мы Ерофеева Венедикта. Встал, поставил чайник, умылся, лицо колючее, вспомнил, что вчера не брился, отложил на сегодня. Хорошо, значит бриться.

Заваренного чая не было, будем кофе пить? Сварить не успею, растворимый закончился. В пакетиках - только зеленый, а хотелось, наоборот, черного, с фруктовыми добавками. Купить по дороге на работу? Опоздаю. Нет, это исключено, думал Владимир Андреевич, ко мне претензий у него быть не должно.

Колбаса закончилась вчера, остался сыр. Сухой сыр без чая, запить молоком? Тьфу, мать твою! - вслух обругал Владимир Андреевич холодильник, и без наслаждения хлопнул дверцей старого "Зила".

Надел вчерашнюю рубашку, брюки, вытер туфли - как бы там ни было, а обувь должна быть чистая. Сегодня я подумаю, я оценю все риски, я позвоню, в конце концов, Николаичу, он разумный мужик, с ним можно обсудить. Слишком давно я здесь работаю, и претензий нет ко мне, и он должен понимать, что пойди еще найди такого специалиста, как я, ни тебе проблем со здоровьем, ни семьи, не пьет, и не курит даже, как многие такие же, как я.

Зашел в лифт, посмотрелся в зеркало. Положительно. Я выгляжу очень положительно. Я похож на актера Кирилла Лаврова, моложавый это называется, глаза с прищуром это называется, дисциплинированный, собранный, скучный старый мудак это называется. Тьфу! - плюнул Владимир Андреевич на мужчину в зеркале, первый этаж.

В конце концов, я никогда их не подводил, я никого никогда не подводил, давно уже никого не подводил, ни с кем не говорил, не кричал, не размахивал руками, не бил кулаком по столу. Не визжал, как баба, не хватался за сердце, а также не тыкался в мокрое распаренное плечо друга в бане, люблю тебя, Леха, веришь нет, уважаю, друг, хороший ты мужик, Леха, а помнишь, ну и так далее.

Нет, Владимир Андреевич сдержанный, дисциплинированный, и, кстати, у него нет друга Лехи. Есть Николаич, и ему мы сегодня позвоним, поговорим, разумный мужик.

Автобус, билет, метро, толкучка, беготня. Девицы взрослые, раскрашенные, но почему то в форме, с бантами, ржут взахлеб в грохоте поезда. Какой-то праздник, форму то отменили давно? Сейчас май, май. В мае школу заканчивают, последний звонок значит. Чушь, напьются, будут на лавке во дворе материться до утра.

Успел вовремя, уже сидел на месте, когда он прошел мимо, вот так, я безупречен. Я сверкаю острым лезвием самурайского меча, на мне кимоно темно-синего шелка, я молчалив, я послушен, мои движенья прекрасны и точны, как танец веера в руках опытной гейши. Я нанесу один удар, быстрый, бесшумный, брызги крови взорвут белый снег, и ни звука. Ни звука в холодном воздухе, я вернусь в свой одинокий дом, и закончу письмо старому другу.

Охрана, дрыхнешь что ли? вздрогнул Владимир Андреевич. Иди в кадры зайди, спрашивали тебя. Пошел, зашел. В связи с переездом в новый офис, стеклянным голосом уважительно что-то говорила женщина в кадрах, кивала головой, компенсация чего-то там. Смерть неизбежна, неизбежна, да, только это очевидно и невероятно, а не ваши там коллайдеры. Уволен по собственному желанию, меня уволили по собственному желанию. Ну да, никто не хотел, я сам стал старый, и того-этого. Уволился.

Я подписал, где галочка, вышел из кадров, пошел мимо своего стола на входе, мимо вертушки, вышел на улицу. Машины, много машин, мало солнца, пыль, много счастливых, удивленных, добрых, прекрасных молодых лиц на рекламных плакатах смотрели на меня и говорили мне "пойдем", "общайся", "твоя победа", "возьми", "быстро", "супер", "жизнь". Я пошел в тот новый парк, где пруд, сел на лавку и закрыл глаза. Красное, с желтыми пятнами. Открыл. Напротив на лавке сидели школьницы, в перекошенных белых фартуках, с блестящими губами, все как одна в круглых огромных темных очках, ржали. Одна была в наушниках и пела вместе с наушниками, то есть без музыки орала по-английски, срываясь на смех.

Девочки, дайте старому дядьке музыку послушать, удивился собственному голосу Владимир Андреевич. Девицы совсем заржали, одна скатилась с лавки прямо на дорожку. Подошла, отдала наушники и плеер, показала, на какую кнопку жать. Вернулась в стаю. Переключились на другую тему, затихли. Будущее взмахнуло над ними своим серым крылом.


Я открыл глаза, и все наконец остановилось. Теплый ветер, листья, трава, это все было вкусное, и точно как должно быть в конце мая, и точно как было в мае тридцать лет назад. Прозрачное небо, несерьезные облака на нем. Стало совсем жарко, снял пиджак, расстегнул рубашку. Смерть неизбежна.

Владимир Андреевич подошел к девицам. Те молча курили, вероятно (не увидеть за очками), закрыв от удовольствия глаза. Спасибо, сказал Владимир Андреевич, и пошел в свой одинокий дом - писать письмо старому другу.

отсюда все исчезло, в том числе три хороших, на мой необъективный взгляд, истории. пусть появится снова, трямс.